Неточные совпадения
Если бы кто взглянул из окошка
в осеннее время и особенно когда по утрам начинаются маленькие изморози, то бы
увидел, что вся дворня делала такие скачки, какие вряд ли удастся выделать на
театрах самому бойкому танцовщику.
Он уж не
видел, что делается на сцене, какие там выходят рыцари и женщины; оркестр гремит, а он и не слышит. Он озирается по сторонам и считает, сколько знакомых
в театре: вон тут, там — везде сидят, все спрашивают: «Что это за господин входил к Ольге
в ложу?..» — «Какой-то Обломов!» — говорят все.
Вронский поехал во Французский
театр, где ему действительно нужно было
видеть полкового командира, не пропускавшего ни одного представления во Французском
театре, с тем чтобы переговорить с ним о своем миротворстве, которое занимало и забавляло его уже третий день.
В деле этом был замешан Петрицкий, которого он любил, и другой, недавно поступивший, славный малый, отличный товарищ, молодой князь Кедров. А главное, тут были замешаны интересы полка.
«
В этом есть доля истины — слишком много пошлых мелочей вносят они
в жизнь. С меня довольно одной комнаты. Я — сыт сам собою и не нуждаюсь
в людях,
в приемах,
в болтовне о книгах,
театре. И я достаточно много
видел всякой бессмыслицы, у меня есть право не обращать внимания на нее. Уеду
в провинцию…»
Артиста этого он
видел на сцене
театра в царских одеждах трагического царя Бориса,
видел его безумным и страшным Олоферном, ужаснейшим царем Иваном Грозным при въезде его во Псков, — маленькой, кошмарной фигуркой с плетью
в руках, сидевшей криво на коне, над людями, которые кланялись
в ноги коню его;
видел гибким Мефистофелем, пламенным сарказмом над людями, над жизнью; великолепно, поражающе изображал этот человек ужас безграничия власти.
— Приглашали. Мой муж декорации писал, у нас актеры стаями бывали, ну и я — постоянно
в театре, за кулисами. Не нравятся мне актеры, все — герои. И
в трезвом виде, и пьяные. По-моему, даже дети
видят себя вернее, чем люди этого ремесла, а уж лучше детей никто не умеет мечтать о себе.
Его очень развлекла эта тройка. Он решил провести вечер
в театре, — поезд отходил около полуночи. Но вдруг к нему наклонилось косоглазое лицо Лютова, — меньше всего Самгин хотел бы
видеть этого человека. А Лютов уже трещал...
Клим
видел, что
в ней кипит детская радость жить, и хотя эта радость казалась ему наивной, но все-таки завидно было уменье Сомовой любоваться людями, домами, картинами Третьяковской галереи, Кремлем,
театрами и вообще всем этим миром, о котором Варвара тоже с наивностью, но лукавой, рассказывала иное.
— Какой ужасный город!
В Москве все так просто… И — тепло. Охотный ряд, Художественный
театр, Воробьевы горы… На Москву можно посмотреть издали, я не знаю, можно ли
видеть Петербург с высоты, позволяет ли он это? Такой плоский, огромный, каменный… Знаешь — Стратонов сказал: «Мы, политики, хотим сделать деревянную Россию каменной».
— Я
видел в Берлине
театр Станиславского. Очень оригинально! Но, знаете, это слишком серьезно для
театра и уже не так —
театр, как… — Приподняв плечи, он развел руками и — нашел слово...
Хотя кашель мешал Дьякону, но говорил он с великой силой, и на некоторых словах его хриплый голос звучал уже по-прежнему бархатно. Пред глазами Самгина внезапно возникла мрачная картина: ночь, широчайшее поле, всюду по горизонту пылают огромные костры, и от костров идет во главе тысяч крестьян этот яростный человек с безумным взглядом обнаженных глаз. Но Самгин
видел и то, что слушатели, переглядываясь друг с другом, похожи на зрителей
в театре, на зрителей, которым не нравится приезжий гастролер.
После Ходынки и случая у манежа Самгин особенно избегал скопления людей, даже публика
в фойе
театров была неприятна ему; он инстинктивно держался ближе к дверям, а на улицах,
видя толпу зрителей вокруг какого-то несчастия или скандала, брезгливо обходил людей стороной.
Но Дронов не пришел, и прошло больше месяца времени, прежде чем Самгин
увидел его
в ресторане «Вена». Ресторан этот печатал
в газетах объявление, которое извещало публику, что после
театра всех известных писателей можно
видеть в «Вене». Самгин давно собирался посетить этот крайне оригинальный ресторан,
в нем показывали не шансонеток, плясунов, рассказчиков анекдотов и фокусников, а именно литераторов.
В театрах видел я благородных леди: хороши, но чересчур чопорно одеты для маленького, дрянного
театра,
в котором показывали диораму восхождения на Монблан: все — декольте,
в белых мантильях, с цветами на голове, отчего немного походят на наших цыганок, когда последние являются на балюстраду петь.
Сколько мостиков и речек перемахнули мы! Везде на них жилье, затишья, углубления
в сторону: там
в сонные воды заблудившейся
в лесу и ставшей неподвижно речки смотрятся дачи во всем убранстве зелени и цветов; через воды переброшен мост игрушечной постройки, каких много
видишь на
театре, отчасти на Черной речке тоже.
Инсургенты
в городе, войска стоят лагерем вокруг: нет надежды
увидеть китайский
театр, получить приглашение на китайский обед, попробовать птичьих гнезд.
— Граф Милари, ma chère amie, — сказал он, — grand musicien et le plus aimable garçon du monde. [моя милая… превосходный музыкант и любезнейший молодой человек (фр.).] Две недели здесь: ты
видела его на бале у княгини? Извини, душа моя, я был у графа: он не пустил
в театр.
В другой вечер он
увидел ее далеко,
в театре,
в третий раз опять на вечере, потом на улице — и всякий раз картина оставалась верна себе,
в блеске и красках.
— Павел Николаевич, что это я вас у себя
в театре не
вижу?
—
Видите ли вы эти освещенные бельэтажи, — говорил генерал, — здесь всё живут мои товарищи, а я, я из них наиболее отслуживший и наиболее пострадавший, я бреду пешком к Большому
театру,
в квартиру подозрительной женщины!
Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну
в Большом
театре видеть,
в балете,
в ложе своей,
в бенуаре, будет сидеть.
— Что мне мир! Не знаю его и никогда не знавала! Вы знаете мою жизнь. Кого видала я, опричь тятеньки, Дарьи Сергевны да скитских подружек?.. — печально поникнув белокурой головкой, ответила Дуня. — Вы думаете, что мир меня прельщает, что мне хочется забав его и шумного веселья? Бывала я
в этом мире веселья,
в театре даже бывала и музыку там слышала, и песни, пляски
видела, и было мне скучно, тоскливо, никакой не чувствовала я приятности… Нет, мир не прельщает меня и никогда не прельстит.
— Что мне до ярманки? — презрительно молвила Дуня. — Чего там не
видела?
В лодке катанья али
театра?..
— Дело непривычное, — улыбаясь на дочь, молвил Марко Данилыч. — Людей-то мало еще видала. Город наш махонький да тихой, на улицах ни души, травой поросли они. Где же Дунюшке было людей
видеть?.. Да ничего, обглядится, попривыкнет маленько. Согрешить хочу,
в цирк повезу, по
театрам поедем.
— Ах, не говорите! девушки ведь очень хитры. Может быть, они уж давно друг друга заметили;
в театре,
в собрании встречались, танцевали, разговаривали друг с другом, а вам и невдомек. Мы, матери, на этот счет просты. Заглядываем бог знает
в какую даль, а что у нас под носом делается, не
видим. Оттого иногда…
— Признаться, я и сама еще не знаю, — ответила Тамара. —
Видите ли, ее отвезли
в анатомический
театр… Но пока составили протокол, пока дорога, да там еще прошло время для приема, — вообще, я думаю, что ее не успели еще вскрыть… Мне бы хотелось, если только это возможно, чтобы ее не трогали. Сегодня — воскресенье, может быть, отложат до завтра, а покамест можно что-нибудь сделать для нее…
Рядом с Шекспиром можно было
в один сезон
видеть решительно все вещи немецкого классического репертуара — от Лессинга до Геббеля. Только
в Вене я увидал гетевского"Геца фон Берлихингена" — эту первую более художественную попытку немецкой сцены
в шекспировском
театре, сыгравшую такую же роль, как наш"Борис Годунов", также продукт поклонения Пушкина великому Уильяму.
Вопрос о том, насколько была тесна связь жизни с писательским делом, — для меня первенствующий. Была ли эта жизнь захвачена своевременно нашей беллетристикой и
театром?
В чем сказывались, на мой взгляд, те «опоздания», какие выходили между жизнью и писательским делом? И
в чем можно
видеть истинные заслуги русской интеллигенции, вместе с ее часто трагической судьбой и слабостями, недочетами, малодушием, изменами своему призванию?
Но
в истории русского сценического искусства Михаил Семенович — творец двух лиц: Фамусова и городничего, и,
в меньшей степени, Кочкарева
в «Женитьбе». Во всех трех этих «созданиях» я его
видел тогда юношей, уже значительно подготовленным к высшим запросам от
театра и игры актера.
Как я сказал выше,
в казанском обществе я не встречал ни одного известного писателя и был весьма огорчен, когда кто-то из товарищей, вернувшись из
театра, рассказывал, что
видел ИА.Гончарова
в креслах. Тогда автор „Обломова“ (еще не появившегося
в свет) возвращался из своего кругосветного путешествия через Сибирь, побывал на своей родине
в Симбирске и останавливался на несколько дней
в Казани.
И
в Казани я уже
видел пьесу, состряпанную на подвиге того плотника, который спас танцовщицу
в пожаре Большого
театра, взобравшись на крышу.
Сергея Васильева я только тогда и
увидел в такой бытовой роли, как Бородкин. Позднее, когда приезжал студентом домой, на ярмарочном
театре привелось
видеть его только
в водевилях; а потом он ослеп к тому времени, когда я начал ставить пьесы.
Труппа была весьма и весьма средняя, хуже даже теперешней труппы Михайловского
театра. Но юный фрачник-гимназист седьмого класса
видел перед собою подлинную французскую жизнь, слышал совсем не такую речь, как
в наших гостиных, когда
в них говорили по-французски. Давали бульварную мелодраму «Кучер Жан», которая позднее долго не сходила со сцены Малого
театра, с Самариным
в заглавной роли, под именем «Извозчик».
Но все-таки я не видал до зимы 1860–1861 года ни одного замечательного спектакля, который можно бы было поставить рядом с тем, что я
видел в московском Малом
театре еще семь-восемь лет перед тем.
Добравшись до Женевы, очень утомленный и больной ревматизмом ног, схваченным под Мецом, а главное
видя, что я нахожусь
в решительном несогласии с редакцией, гае тон повернулся лицом к победителям и спиной к Франции, я решил прекратить работу корреспондента, тем более что и"
театра"-то войны надо было усиленно искать, перелетая с одного конца Франции к другому.
Как он переделывал пьесы, которые ему приносили начинающие или малоизвестные авторы, он рассказывал
в печати. Из-за такого сотрудничества у него вышла история с Эмилем Жирарденом — из-за пьесы"Мученье женщины". Жирарден уличил его
в слишком широком присвоении себе его добра. Он не пренебрегал — как и его соперник Сарду — ничьим чужим добром, когда
видел, что из идеи или сильных положений можно что-нибудь создать ценное. Но его
театр все-таки состоял из вещей, им самим задуманных и написанных целиком.
В Бург-театре его ученики и ученицы могли
видеть хорошее исполнение комедии, но
в классическом репертуаре и там царствовал патетический декламационный стиль и тон, за самыми малыми исключениями.
И с Островским как писателем я как следует познакомился только тогда
в Большом
театре, где
видел в первый раз «Не
в свои сани не садись».
В Нижнем мы добывали те книжки «Москвитянина», где появлялся «Банкрут»; кажется, и читали эту комедию, но она
в нас хорошенько не вошла; мы знали только, что ею зачитывалась вся Москва (а потом и Петербург) и что ее не позволили давать на сцене.
Но газеты занимались тогда
театром совсем не так, как теперь. У нас
в доме, правда, получали «Московские ведомости»; но читал их дед; а нам
в руки газеты почти что не попадали. Только один дядя, Павел Петрович, много сообщал о столичных актерах, говаривал мне и о Садовском еще до нашей поездки
в Москву. Он его
видел раньше
в роли офицера Анучкина
в «Женитьбе». Тогда этот офицер назывался еще «Ходилкин».
Мне было, вероятно, лет семь, когда однажды родители взяли ложу
в театре, и мать велела одеть меня получше. Я не знал,
в чем дело, и
видел только, что старший брат очень сердит за то, что берут не его, а меня.
Дембицкий был человек необыкновенно толстый,
в парадных случаях он надевал фрачный мундир, какой теперь можно
видеть только
в театре, когда дают «Ревизора», высокие сапоги с лакированными голенищами и треуголку.
—
Вижу, что бумажка, — щупала она пальцами. — Э-эх, ну хорошо, ступай, а я к ней, может, и
в театр махну, это ты хорошо сказал! Да беги же, беги!
О боже, как приняла ее публика,
увидев ее бледное, страдальческое лицо и огромные серые глаза! С каждым актом игра ее производила все более грандиозное впечатление на публику, переполнявшую
театр. И вот подошла последняя сцена, сцена,
в которой Варя отравляется.
Он постукивал тростью по тротуару, весело кланялся со знакомыми Проходя по Морской, он
увидел в окне одного дома знакомое лицо. Знакомый приглашал его рукой войти. Он поглядел. Ба! да это Дюмэ! И вошел, отобедал, просидел до вечера, вечером отправился
в театр, из
театра ужинать. О доме он старался не вспоминать: он знал, что́ там ждет его.
В другой раз не пускала его
в театр, а к знакомым решительно почти никогда. Когда Лизавета Александровна приехала к ней с визитом, Юлия долго не могла прийти
в себя,
увидев, как молода и хороша тетка Александра. Она воображала ее так себе теткой: пожилой, нехорошей, как большая часть теток, а тут, прошу покорнейше, женщина лет двадцати шести, семи, и красавица! Она сделала Александру сцену и стала реже пускать его к дяде.
Флегонт Никитич Сироткин, как будто бы дожидался только
видеть своего сына
в возможном для него почетном положении, и недели через две после того, как Иван Флегонтович сделался адвокатом, а жена его артисткой лучшего
театра в Москве, слег
в постель и отдал Богу душу.
Вскоре, впрочем, она
увидела, что казенная сцена не может удовлетворить ее самолюбию, ее жажде выдающегося успеха: она попала
в театральную толпу, ей давали изредка маленькие роли
в водевилях с пением, — что было далеко не то, о чем она мечтала. Горькое разочарование действительности не только не отняло, не уменьшило, но даже увеличило ее энергию. Она решила устроить свой
театр и послужить искусству, став во главе этого артистического предприятия, дабы через него составить себе имя.
— Каким вас ветром занесло, дорогой мой? — встретила его Анны Аркадьевна. — Я вас не
видела ни у себя, ни
в театре, кажется, целую вечность.
Такое участие приносило, кроме удовольствия
видеть свой кумир на сцене, и известную выгоду устроителям, так как билеты на спектакли любителей, или как их прозвали «губителей»,
в описываемое время, при существовании монополий казенных
театров, считались бесплатными и должны были продаваться под сурдинку, среди знакомых, причем всучивались имевшим неосторожность познакомиться хотя мимоходом с «любителем», что называется, наступая на горло, Гаринова же обыкновенно распродавала их массу, много отдавала даром, платя из своего кармана и, кроме того, никогда не отказывала
в деньгах для устройства спектакля.
Доселе наш кандидат никогда не бывал
в дамском обществе; он питал к женщинам какое-то инстинктуальное чувство уважения; они были для него окружены каким-то нимбом;
видел он их или на бульваре, разряженными и неприступными, или на сцене московского
театра, — там все уродливые фигурантки казались ему какими-то феями, богинями.